Положения

Труды Фрейда были собраны в семнадцати томах, выходивших на языке оригинала с 1942 по 1952 года под названием Gesammelte Werke.

Лакан в течение 27 лет вёл устный семинар на французском. Его транскрипция сопряжена с известными трудностями — подобно тому, как во времена Гомера обстояло дело с его устным поэтическим творением на греческом. Доктор Лакан также опубликовал «Написанное», собранное в двух томах, и ввёл математическое письмо — теоретико-множественное и топологическое, т.е. неметрическое, — чтобы разрабатывать Логику, необходимую для обоснования психоанализа.

В силу этих обстоятельств торопливому читателю может показаться, будто психоанализ Фрейда отличен от психоанализа Лакана. Но при этом от упускает, что устный язык, когда имеет место быть также его письменная форма, отличается от языка буквы, как показывает и подчёркивает Данте в трактате «О народном красноречии». И всё же для говорящего оба эти языка составляют один и тот же язык – его собственный.

Таким образом, существует лишь один-единственный психоанализ, чья структура представляет трудность для его собственного субъекта. Психоанализ обнаруживает в языке эту инволютивную структуру тождества и различия, отправляясь от нарциссизма (Фрейд, 1914), который состоит в согласовании двух единовременных и противоположных опытов собственного тела: экстренсек, когда его видят в зеркале, и интренсек, когда субъект остаётся неотделим от этого тела (Лакан, 1932).

Отсюда проистекает неизменная трудность чтения для субъекта языка, конституированного символическим и полагающего, что он мыслит. При психозе эта иллюзия может достигать неспособности читать и исполненной ненавистного отвержения символического, конституирующего язык; она способна привести к паранойяльному преступлению – стремлении уничтожить символическое, расправившись с телом жертвы.

Это преступление, чья невозможная цель ввиду его жестокости остаётся необъяснимой даже для самого субъекта, когда от него требуют отчёта в содеянном, не может быть объяснено без учения Фрейда и Лакана. Тем более оно необъяснимо для того, кто отказывается признать эту структуру и предпочитает, словно сомнамбула, подчиниться фатальности. Психоанализ возник одновременно с первыми массовыми паранойяльными преступлениями XX века, которые продолжаются в глобальном терроре, порожденном цивилизацией occire («убивать») и occidentados.

Доктор Лакан говорит, что этим прояснением мы обязаны Фрейду, а о себе самом — что он лишь стремился быть логичным. Так перед нами остаётся клиницист и логик, выделяющийся в этом тщеславным столетием. Изучать Лакана стало доступнее с логической точки зрения, но по той же причине кажется суше: ведь оно требует практики «той диалектической математики, с которой придётся освоиться», записываемой средствами булевой алгебры и топологии многообразий: графов, поверхностей и узлов, – там, где встречаются письмо и Слово.

Топологические рисунки, которыми я располагаю, свидетельствуют о том, что Лакан продолжал эту практику, прокладывая путь к проясняющим объяснениям вплоть до последних лет жизни. Из них может извлечь урок каждый — даже параноик.

Посвящается Клоду Леви-Строссу

Глубинную травму, реальную дыру, поскольку она нас конституирует, — фрейдовское Urverdrängung — мы не можем помыслить, ибо находимся внутри неё.

Лакан дождался последнего занятия своего семинара в Париже, чтобы определить её как родительское недоразумение: «Они не слышат, как кричат», — непосредственно перед отъездом в Каракас и последовавшим затем молчанием, уже окончательным.

Несколькими годами ранее он предложил её запись посредством Бесконечной прямой (Droite Infinie), которую обозначает D. I., начиная со своего римского доклада «Третья». Позднее он вернулся к ней в семинаре, чтобы уточнить её как sinthome — синтом. Симптом — это старый способ производства; здесь речь идёт о прежнем написании: sinthome, латинскими буквами, которое сохраняется в новой системе (Маркс) в эпоху, когда в письменность языка были привнесены греческие буквы: теперь по-французски пишут symptôme.

Лакан указывает, что, согласно Ж. Дезаргу, эта бесконечная прямая может замкнуться в окружность. Речь идёт о прямой, дополненной одним элементом — математическим объектом, буквой, — который компактифицирует незавершённую прямую, если она локально компактна.

Возникающая таким образом окружность — кольцо, нимб, с которым субъект не знает, что делать, — это его бессознательное, которое остаётся при нём, даже если он упражняется в наслаждении от расшифровки или, напротив, выставляет его напоказ как отличительную черту святого человека.

Питер Браун рассказывает нам о культе этого святого человека, сохранившемся в поздней Античности на Ближнем Востоке наследии римского патрона и связанном с культом реликвий – почитаемых частей тела. В психоанализе это осуществляется в акте — в его объекте, именуемом a.

Бесконечность не так уж далека: мы можем приблизить её к месту взгляда за счет дистанционной точки, расположенной сбоку от картины, чтобы научиться читать её. Таковы, в частности, «Менины» Веласкеса — картина картин, где художник играет двумя точками зрения, двумя положениями взгляда, расщепляя субъекта. Таковы и в «Послах» Гольбейна, где дыра возвращается в саму картину — глазок, точечная punktitud, которая озадачивает субъекта, смерть. Это возвращение утраченной части vel отчуждения, которая возвращается как velle в сепарации. Абсолютная связь — повторение — устанавливает отношение к объекту желания. Не замечать и не признавать этого значит перечеркнуть всякую клинику психоанализа, достойную своего имени.

Потому нам необходимо отличать от травмы время инкорпорации, открывая функцию бестелесных, посредством которых язык смыкается с телом. Травма и инкорпорация сочленены в нарциссизме Фрейда. Императивное измерение авторитета Слова, могущества, воображаемая функция символического фаллоса открывает доступ к отцовской функции, которая от неё отлична. Отцом должен иметь возможность стать кто угодно, но то, что он говорит, не должно быть «шито белыми нитками», не должно «разноситься по улицам».

Клоду Леви-Строссу, или структура фонемы

Шесть лекций Р. Якобсона, прочитанных в 1942 году в Нью-Йорке, остаются маленькой драгоценностью¹. Посвящены они звуку и смыслу, и из них мы можем узнать, как Клод стал Леви-Строссом.

Мифема — предельный дифференциальный элемент, позволяющий комментировать мифы, наконец мумифицированных в том достоинстве, которого они давно ожидали, — остаётся образцом дикого мышления и современности, ничем не обязанной ни витализму (биотехнологии), ни механицизму (пиксельной технологии), столь модным и туманным сегодня в неотэтчеро-рейганистской идеологии, но связывающей их узлом.

Между тем опасение Клода Леви-Стросса, что он может способствовать иллюзорной ошибке европейской мечты о тотализирующей tabula rasa, которая в ответной реакции побуждает цепляться за ценности языка, принимаемые за божественные или природные, оправдывается при отсутствии более широкого и точного анализа языка и его структуры. Сегодня это опасение должно было бы побуждать нас к восстановлению стёртой современности. Такое забвение проясняется в дискурсе фрейдовского анализа на точной фонологической основе бестелесных, унарной черты (Einziger zung), маленькой буквы — математического объекта, — интуиции, если мы хотим и далее называть её этим именем, при условии, что очистим её от всего Воображаемого. Читаемость, чтение — вплоть до Имени-Отца из Диологии Отцов и до функции Субъекта, предположительно знающего, из теологии – Бога учёных и философов.

С тех пор широко распространено непризнание необходимости критического комментария к соссюровскому знаку, предвосхищённой скорее Марселем Дюшаном, чем Андре Бретоном, и осуществлённой Жаком Лаканом. Так намечается безмолвная инволюции, которую столь мало читают даже собственные её холостяки, — и не они одни сегодня «остаются в дураках» (être chocolat).

Клод Леви-Стросс выявил в этнологии функцию означающего Имени-Отца, однако при всём своём гении и образцовом мужестве он остаётся довольно слабым политическим стратегом, о чём свидетельствуют последствия его выступлений в ЮНЕСКО. «Раса и история» (1952) и «Раса и культура» (1971) — свидетельства трагедии нашего времени.

В первой из этих лекций язык и фонема объясняют отбор и различение разновидностей злаков, пород животных, вплоть до рас того млекопитающего, которое само служит носителем субъекта языка, перекраивающего мир ради его преобразования. Всё это — обыкновенные продукты этого отклонения (Trieb на языке Фрейда), сегрегации, ответственность за которую лежит на нас и является не только экологической (экология — слабая политическая версия, как и всё, на что способен субъект этой цивилизации, отстающей от самой себя).

Сотрудники ЮНЕСКО нашли здесь материал для работы и вмешательства в происходящее в мире — против исключения, конфликтов и войн, для действенной борьбы с обоснованиями расизма, которые обычно объявляют божественными или природными. В последующие двадцать лет эта работа имела успех.

Во второй лекции, с которой его попросили выступить уже после вполне заслуженного ухода на пенсию, Леви-Стросс, напротив, объясняет, что существуют этнологические партикуляризмы, которые невозможно стереть или упразднить, настолько они исключительны для субъекта. Все усмотрели в этом отречение, отказ от прежней позиции, решив будто услышали реакционную речь, сравнивая ее с предыдущей. Пошли схули: Леви-Стросс только что вошёл во Французскую академию — «похороны по высшему разряду», как говорили.

После его выступления эти люди плакали в коридорах. Между тем в вопросах наций, национальностей, национализмов, а также городов, церквей, кварталов, семей, кланов, мафий… речь идёт о том, чтобы отказаться от непризнания фактов, — чтобы противостоять им и добиваться действенных последствий, даже если факты нас удивляют и кажутся лишёнными основания.

Лакан, великий стратег в этой области, хотя его порочили и даже обманывали собственные последователи, разрешил для нас эту трудность тем, что не дал психоаналитикам нашего времени своего семинара об «Именах-Отца»² в 1964 году. Быть может, позднее придут новые поколения, появится хотя бы подозрение, едва заметный след.

«Лошадиная доза лечения» для презренной цивилизации: решение нельзя преподнести ей готовым, как полагал К. Леви-Стросс с его щедростью и мужеством вызывать недовольство. Отныне каждому из нас необходимо искать его самостоятельно. В этом состоит задача анализанта: пройти предварительные беседы вплоть до скандирования пасса, а затем, если сам субъект сочтёт это необходимым, и другие отрезки анализа. Отчего же тогда всё нарастает покорность, невежество и глупость, поддерживаемые людьми, которые притязают восседать на знании ради истины, не ведая о её характере воображаемой этологической демонстрации, вместо того чтобы признать единственный авторитет, имеющий силу, — авторитет автора в его повседневной жизни?

Если вы хотите знать, где в каждом отдельном случае могут проскальзывать имена отца, прочтите «Руководство по этнологии» Марселя Мосса. Там вы найдёте множество мест и деталей, куда они проникают благодаря материнскому говорению: способы есть, мыться, спать, ходить, ездить на велосипеде, плавать, танцевать, музицировать, заниматься любовью, говорить, читать, работать, писать… вплоть до права и правосудия.

Эта задача открыта каждому; она не должна «быть уделом немногих». Нет необходимости в том, чтобы все непременно её выполняли, даже если она касается каждого — от самого интимного до самого коллективного. Это не имеет значения: реальные эффекты психоанализа непредсказуемы. Нет всех, нет тотальности в этих техниках тела в языке.

Каждый решает сам и оказывается затронутым — этого достаточно. В наших условиях, когда единичное паранойяльное преступление превратилось в преступление массовое (1940–1945 годы), здесь нет места вербовке клиентуры.

Однако это не повод не говорить об этом, не писать об этом: все, которых нет, не прочтут написанное; достаточно некоторых, и этим открывается путь будущему.

1. ¹ Roman Jakobson. Six leçons sur le son et le sens. Paris: Éditions de Minuit, 1976.
2. ² J. Lacan. «La méprise du sujet supposé savoir», p. 337.